Да, это она

А Вы не помните, в какой передаче и когда его показывали?
Этот отрывок с интервью Эфроса есть в ГТРФ.

Это был "Субботний вечер" с Л.Дуровым, когда не вспомню, но там был не весь фрагмент,а сам фрагмент, который есть в ГТРФ чуть-чуть больше и он из передачи об Эфросе

Собственно, если известный вам фрагмент начинается со слов Комадора "Ваши документы, живо!" и заканчивается его падением и крупным планом Дон Жуана, то это и есть искомый отрывок из передачи "Анатолий Эфрос", который хранится в ГТРФ

В мае еще один юбиляр - спектакль "Продолжение Дон Жуана".

К юбилею спектакля "Продолжение Дон Жуана"

(информация взята с сайта Льва Дурова)

ОДНА ИЗ ЛУЧШИХ РОЛЕЙ
Все началось с дурацкой шутки. Я был за кулисами. Вдруг у меня перед носом распахнулась дверь репетициного зала. Оттуда выскочил Станислав Любшин, а за ним, с веником в руках, - Олег Даль. "Ах ты, мерзавец! - кричал Олег. - Он, видите ли, не помнит. Вот я тебе всыплю, так ты сразу все вспомнишь! Негодяй!" Не раздумывая, я выхватил веник из рук Даля и завопил: "Ты чего орешь? Ишь ты, вспоминай ему! Я тебе сейчас так врежу, что ты сам все на свете забудешь! Понял, сукин сын?!"

Олег оторопел и бросился бежать, я - за ним, ругаясь и пытаясь достать его веником. Мы выбежали на большую сцену, сделали круг и влетели в другую дверь репетиционного зала, продолжая играть начатый этюд. Сидящие в зале оторопели, а потом стали хохотать. А мы все продолжали. Наконец я выдохся и швырнул веник об пол: "Еще раз повысишь голос - убью!" - и вышел. Сзади стоял хохот. Громче всех смеялся Эфрос: "Ду-ра-ки! Вот дураки!" - "Да не дураки, Анатолий Васильевич, не дураки - вот как надо играть, а мы какие-то дистрофики", - сказал Олег. Я понял, что влез не вовремя, и тихонько ретировался.

Через несколько дней ко мне в гримуборную заглянул Эфрос: "Ты здесь? На пьесу. Быстро прочитай, сам все поймешь".

Это была пьеса Э. Радзинского "Продолжение Дон Жуана". Та самая, которую только что репетировали Даль и Любшин. Что уж там случилось, не ведаю. Только они из театра ушли, и Эфрос искал замену.

В двух словах напомню сюжет. Откуда-то сверху, из какой-то ипостаси, спустился на землю Дон Жуан. Да не Дон Жуан, а Дон Жуан, он же - Овидий, он же - Парис, он же - Казанова, он же... Такой вот обобщенный великий обольститель всех времен. И явился он для того, чтобы найти своего слугу Лепорелло, который тоже "обобщенный". Находит и назначает ему по телефону свидание на пустынной ночной площади. Но Лепорелло уже не Лепорелло, а Лепо Карлович Релло. Деловой человек, фотограф из ателье, которым заведует Иван Иванович Командор. А у того - красавица жена Анна - Донна Анна. И вот встречаются Дон Жуан и Лепорелло. Лепорелло делает вид, что не узнает этого господина. Никогда не видел, не знал и знать не хочет. Но Дон Жуану необходимы воспоминания. Ему хочется вспомнить всю свою жизнь. А заодно пусть слуга вспомнит и свою. Лепорелло упорствует, он не хочет возвращаться "туда". Он освоился здесь, на земле. Ему хорошо. Он человек дела. Да, он опять подчиненный, но это другое дело. Он протестует. И тогда Дон Жуан пощечинами и затрещинами напоминает Лепорелло его место: он слуга и должен слушаться своего господина, должен безропотно повиноваться ему. И Дон Жуан добивается своего. Лепорелло сломлен. Он начинает вспоминать все любовные похождения своего хозяина. Но странно: тот помнит только тайные встречи, страстный шепот, объятия, глаза... Но не помнит, а скорее не хочет помнить, удары своей шпаги, кровь, стоны умирающего соперника, горе обманутых отцов и мужей. "Я убил? Разве? Не помню, не помню..." И Лепорелло понимает - это уже не тот Дон Жуан, не тот хозяин, перед которым он трепетал от страха. Он не боец. Он романтик и поэт. Он слаб, а значит... И Лепорелло начинает действовать. От его наглости умирает, хватаясь за сердце, ИваИван Иванович Командор, Донна Анна становится его женой, а Дон Жуан - слугой Лепорелло. Человек дела побеждает. А как же иначе: "Мы - хозяева жизни, а не эти вздыхающие хлюпики, и последнее слово за нами!

" Вот такая грустная история. Звоню Анатолию Васильевичу: "Замечательная пьеса. А кто кого играет?" - "Ну, ты - Лепорелло, Донна Анна - Яковлева, Командор - Каневский, проститутка - Коренева". - "А кто Дон Жуан?" - "Пока не знаю, думаю. Думай и ты".

Через два дня встречаемся в театре. "Левка, я придумал: Андрей Миронов. Ну как?" - "Да лучше не придумаешь, только бы согласился". - "А он уже согласился, не читая пьесу. Я, говорит, давно хотел поработать с вами".

А еще через несколько дней мне позвонил Андрей, "Лева, это я, Миронов. Очень рад, что будем играть вместе. Только Эфрос все время вызывает на репетиции: меня одного. Я спрашиваю: "Где Дуров?" - "Да его попозже вызову, он все знает". - "Ты действительно все знаешь?" - "Да ничего я не знаю, Андрей. Просто он хочет привыкнуть к тебе и чтобы ты привык к нему". И наконец мы встретились. Все. У меня было такое ощущение, что мы с Андреем работаем давным-давно.

Репетиции проходили весело, мы валяли дурака, импровизировали... Но для меня было кое-что новое. Обычно Эфрос разбирал сцену и предлагал сыграть ее хотя бы в намеке, чтобы было ясно - мы поняли разбор. И если мы играли правильно, проверяя все психологические ходы, он полушутя говорил: "Все, это до премьеры!" и больше к этой сцене не возвращался. Играем сцену. "Все правильно, ребятки, до премьеры!" - " Нет, Анатолий Васильевич, давайте еще раз, я хочу закрепить". Повторяем. "Молодцы, все правильно!" - "Нет, давайте повторим..." Андрей по-настоящему вкалывал. Иногда мы одну и ту же сцену повторяли много раз. Он работал въедливо, кропотливо, выверяя каждую мизансцену, каждую реплику. Часто репетицию мы заканчивали мокрые и выпотрошенные. "Ну, все, до завтра!" - "Анатолий Васильевич, давайте поговорим, я кое-что хочу уточнить". И так каждый день. Андрей работал умно и, фиксируя все нюансы, рождавшиеся на репетиции, многое записывал, а перед следующей репетицией заглядывал в тетрадку, перечитывал, как бы проверял партитуру роли. Работать с ним было просто радостно. Приближалась премьера. Начались прогоны. Мы уже более или менее освоились, притерлись друг к другу. Миронов на каждой репетиции что-нибудь прибавлял, начал вить свои "мироновские" кружева. По ходу пьесы я накрывал стол проголодавшемуся Дон Жуану. Я вынимал из кармана банку консервов, открывал ее и ставил перед Андреем. Он долго рассматривал содержимое, осторожно пробовал и спрашивал: "Что это?" "Мелкий частик в томате", - валяя дурака, отвечал я. "Боже, и это вы едите?!" - "Давайте я уберу!" - "Пошел вон! Я ничего подобного никогда не ел!" И на глазах у публики с аппетитом, восторгаясь и причмокивая, съедал всю банку. Незатейливая находка. Но он делал это с таким изяществом, с такими наивными глазами, что зрители всегда аплодировали.

И финал. Когда Лепорелло заставляет Дон Жуана признать себя его слугой. Повторялась сцена начала спектакля, только хозяином теперь был Лепорелло. Трагические глаза Андрея и мольба: "Не надо бить меня!" Сломленный, подавленный Дон Жуан поднимал с пола портфель и покорно шел какой-то шаркающей, старческой походкой за Лепорелло, который победоносно вел под руку теперь уже свою Донну Анну. Эту сцену Андрей играл блестяще, как истинный трагический актер. Премьера прошла прекрасно. Маленький зал, вмещавший всего 80 человек, был забит до отказа. Люди сидели в проходах, на полу. Никто не роптал, не жаловался на тесноту, а ведь помимо обладателей билетов в зале было еще человек 60. И так каждый последующий спектакль. Мы сами с трудом вырывали билеты у администрации. Однажды прибежал взволнованный директор: "Ребята, что делать? Приехала группа космонавтов, они там, у входа. Спрашивают вас. В зале - ни одного свободного места!" Мы с Андреем побежали вниз. За стеклянной дверью служебного входа толпились народные герои, для которых тогда все двери были открыты настежь. "Ребята, зал забит, не выгонять же зрителей из зала?" В дверь протиснулся только Гречко. Остальные, шутя, ушли: "Не расстраивайтесь, все нормально. Слава Богу, что у вас так. Посмотрим в следующий раз". После спектакля за кулисы пришел Гречко. Был очень мрачен. "Что, не понравился спектакль?" - "Да нет, спектакль блестящий. Только как мне домой возвращаться, жена у меня за дверью осталась..." Мы бросились звонить ему домой, извинились перед женой, пригласили на следующее представление. Она смеялась: "Надо же, жену забыл! Ну, получит, он у меня!"

Как-то на спектакле появился знаменитый американский продюсер Пап - высокий, красивый, представительный господин. Ему тоже не нашлось места. Приставили стул прямо перед нашими носами. Такого зрителя мы еще не видели. Он хохотал во все горло, аплодировал, не останавливаясь, сполз на пол, держась за живот, апеллируя к зрителям: "Видите, что происходит?" После спектакля пришел к Андрею. Обнимал его, что-то восторженно выкрикивал, вытирая слезы. И тут же заявил, что приглашает нас на гастроли по всем столицам, Европы, а затем и в Америку. Тогда мы подумали, что он говорит для красного словца, от избытка чувств. Но через несколько дней он прислал официальное приглашение. Конечно, мы обрадовались, но длилось это недолго. Заместитель министра культуры заявил, что эта антисоветчина поедет за границу только через его труп. Он остался жив, а мы, естественно, никуда не поехали.

А однажды Андрей перед спектаклем заглянул ко мне в гримуборную: "Сейчас я тебе кое-что покажу. Ведь ты не знаешь, что очаровал всех парижанок?" И положил передо мной очень красивый буклет темно зеленого цвета с золотым тиснением. И я прочитал: "Маленькая, блестящая труппа во главе с выдающимся режиссером Эфросом триумфально закончила свои гастроли в Париже и отправляется в Стокгольм, где ее ждет не меньший успех". "Что это, Андрей?" - "Что видишь. Пап был абсолютно уверен в нашем успехе и заранее напечатал буклет. Он мне звонил и кричал: "Что они делают?" По- моему, он плакал. Идиоты!" И вышел, хлопнув дверью.

Спектакль шел с неизменным успехом. Зал всегда был забит до отказа. Эфрос не пропускал ни одного спектакля. Он нервно ходил за кулисами и ждал нас: "Ну как?" Этот вопрос он задавал каждый раз, и каждый раз Андрей отвечал: "Я играл блестяще, и Левка мне не мешал. Да все хорошо, Анатолий Васильевич, не волнуйтесь, но если честно, Дуров ваш мне играть не дает, тянет одеяло на себя. Что поделаешь - наша школа!" И мы, обнявшись, шли разгримировываться, а Эфрос, довольно улыбаясь, нам вслед: "Ду-ра-ки!"

Я не знаю, сколько раз прошел спектакль, цифры ни о чем не скажут. Просто он был! Я думаю, что Дон Жуан - одна из лучших ролей Андрея Миронова. Сплав его звонкого, хрустального, полетного таланта и трагизма, о котором постоянно говорил Анатолий Васильевич Эфрос.

Да, это была одна из лучших ролей Миронова!

Лев Дуров

К юбилею спектакля "Продолжение Дон Жуана"

"В еще большей степени новое состояние артиста Андрея Миронова проявилось в роли Дон Жуана. Настроения А. Эфроса и А. Миронова на этом этапе явно совпали. Близилось к концу лирическое самовыражение Эфроса. У Миронова достигает кульминации физическая и душевная усталость, износ сил и нервов. На Малой сцене Театра на Малой Бронной была показана история старости, история о том, как все обугливается, снашивается, оплавляется. Новый Дон Жуан не хотел быть больше баловнем судьбы, вечным любимцем женщин. Он испытывал страшную опустошительную усталость от этой навязанной ему роли, за которой никто не замечал его внутреннего драматизма.

Декорации спектакля представляли что-то вроде фотоателье. Многочисленные зеркала наталкивали еще на одну тему: изображения и отражения. Вместо женских, пожалуй, здесь вполне могли бы висеть портреты Миронова в его ролях, скажем, фришевского Дон Жуана, сыгранного им в 1967 году. Заедание штампом легендарного образа и инерция затянувшейся молодости порождали издерганную трагичность героя. Но при всем том Миронов наделял своего Дон Жуана, как обычно, природной добротой и простодушием, резко контрастировавшими с внутренней скрытой озлобленностью его слуги Лепорелло в исполнении Льва Дурова. Дон Жуан Миронова был беззлобен.

— Дон Жуан — это человек, находящийся в сфере романтической возвышенности, духовности, отличной от современного бытия. Он попадает в реальность, но он не соответствует ей. Он здесь странен, — рассказывал мне о своем понимании образа, одновременно размышляя, Миронов. — Притом, что он и эгоистичен, и, может быть, даже жесток. Но все равно он человек не из нашего времени. Некий прагматизм жизни не может его захватить. «...И все же, чем страсти власть, нет сладостнее власти». Это трагедия духовности, трагедия чего-то возвышенного, красивого. «Я стал стар и никому не нужен», — говорит он. Это жестокость по отношению к себе. И все равно для него каждое мгновение жизни наполнено обожествлением женщины. Это страстность в сочетании с прагматизмом и деловитостью. А его влюбленность в театр? В нем живет высокая духовность, высокая нравственность. В них и сила духа. Лепорелло, напротив, — весь проза жизни, будни. Дон Жуан не может найти себя здесь. Он становится слугой Лепорелло. В этой жизни Лепорелло — властитель. Эта идея привлекала Эфроса в пьесе.

Это же, безусловно, волновало и Миронова. Изживание высокого духа, утверждение в нашей жизни уже не «грядущего», а настоящего хама он испытывал на себе. Свою невписываемость в окружающий пейзаж он ощущал все острее, хотя изо всех сил старался гнать подобные мысли прочь. Что дала двум талантливым театральным творцам нашего времени эта встреча? Лучше их самих на этот вопрос никто не ответит. В дальнейший рассказ о роли пусть включатся голоса ушедших художников, так созвучно прозвучавшие в публикации, подготовленной Н. Крымовой и вышедшей в «Неделе» в ноябре 1987 года. В них слышится удивительная взаимная перекличка мыслей, за которыми — родство душ, единство в отношении к профессии, к делу, к искусству режиссера и актера. Хотя писали они, не сговариваясь, в разное время. У Анатолия Эфроса это отрывки из записных книжек, у Миронова — статья, написанная после смерти режиссёра.

Первое слово А. Эфросу. «Как хорошо после тяжелой репетиции ждать, что к тебе домой вечером придет Андрей Миронов (тоже, может быть, после каких-то тяжелых дел в своем театре), и мы не торопясь будем разбирать с ним роль Дон Жуана в пьесе Радзинского. Немирович считал эти «интимные» репетиции необходимыми для актера. Но где сегодня взять актера, который считал бы их необходимыми для себя? Миронов занят не меньше других, а больше, и популярен как никто. Но все это — и занятость, и популярность, — все оставляет за порогом. Никаких следов спешки или зазнайства. Как благодарен я ему за эту неторопливость, за доверчивые и умные глаза, за готовность искать и вместе что-то обсуждать. Почему все это видишь только в актере, который не привык ко мне? Откуда взять силы, чтобы каждый раз «очаровывать» своих, которые привыкли? Нет, дело все-таки не в привычке. А в интеллигентности, которую я не смог воспитать в тех, которых считаю своими. Удивляюсь: Миронов в моей комнате занимает как-то мало места, но когда надо попробовать что-то в движении, он свободен, и размеры комнаты ему не мешают. Попробует, сядет на место и опять смотрит на меня своими большими голубыми глазами. Я что-то думаю, а он не просто ждет, но тоже думает. И так складно все идет, и так не хочется переносить эту нашу замечательную работу куда-то в толпу, в театр, где будут обсуждать «гастролера», вместо того чтобы учиться у Миронова гибкости, детскости, артистизму»...

Слово А. Миронову. «Театр Эфроса всегда был в каком-то особом фокусе внимания тех, кто хоть однажды с ним соприкоснулся, и я в этом смысле не составляю исключения. Меня всегда интересовали его спектакли — и в Детском театре, и в Лейкоме, и на Малой Бронной. Очень хотелось встретиться с ним, хотя, работая в Театре сатиры, ролями я обделен не был. Но магия эфросовского театра, совершенно иного, чем наш, с другими принципами и другой формой существования на сцене, была завораживающе-привлекательной. Я расспрашивал актеров, которые с ним работали, о его методологии, знал, что у него открытые репетиции, но все как-то не представлялось возможности на них пойти. Мне казалось, что не все актеры до конца воспроизводят и выполняют задуманное им. Наверное, так кажется всегда, когда ставишь себя в обстоятельства спектакля, который тебе нравится. ...

За все, что я как-то недополучил в общении с Эфросом на телевидении, наградой была вторая, и последняя, наша совместная работа. Анатолий Васильевич однажды позвонил мне и предложил в свободное время репетировать пьесу Э. Радзинского «Продолжение Дон Жуана». Несмотря на занятость в Театре сатиры, я, конечно, с радостью согласился. И несколько месяцев подряд у него дома мы вдвоем (!) репетировали, Это было замечательно! Я просиживал у Эфроса допоздна, мы подолгу разговаривали, много раз возвращались к какой-то мысли... Я предлагал решения каких-то сцен, он всегда проявлял к этому неподдельный интерес, мы вместе думали... Меня удивляли и восхищали серьезность, с которой он относился к этой неплановой работе, важность для него самого процесса репетиции. Мы, профессионалы, зачастую как-то очень легко относимся к роли, которая, как нам кажется, не является для нас главной. Для Эфроса такое отношение к работе было глубоко оскорбительным. Я понимал, что этот спектакль не занимал все его мысли, что после наших репетиций он думал уже над другой темой, над другой пьесой, репетировал с другими актерами другой спектакль. Тем поразительнее была та доскональность, терпеливость и скрупулезность, с которыми он исследовал, проникал в суть нашего Дон Жуана.

Я объяснял это просто: он был подлинный художник. Художническое начало составляло, наверное, основу его натуры, было доминантой его характера и образа жизни. За время общения с Эфросом я понял, что он жил только делом, которым занимался, весь мир для него был замкнут на его профессии. Даже увлечение джазовой музыкой было для него не просто хобби. Он считал, что джаз во многом адекватен идеальному действию в театре — игра всех вместе и солирование, разработка отдельной темы и общая кода, импровизационность самочувствия... Помню наши трепетные обмены пластинками, наше совместное упоение джазом. Он тогда вернулся из Японии, привез какие-то агрегаты и получал совершенно детское удовольствие от прослушивания любимой музыки.

Репетируя с ним вдвоем Дон Жуана, я проходил огромную школу работы над ролью. Я не помню, чтобы он занимался «разводкой» мизансцен. В примитивном театральном смысле мизансцены его не интересовали. Все внешнее, учил он, есть следствие правильного внутреннего самочувствия, внутреннего содержания, а главное — внутреннего действия. Если верно найдена внутренняя суть, верным будет и ее внешнее выражение.

Дальше, когда работа перенеслась на театральные подмостки, репетиции были и очень радостными и одновременно мучительными. Эфрос мог искренне радоваться, заразительно смеяться на репетиции, а на другой день мог прийти трагически неудовлетворенный — в первую очередь самим собой. «Значит, я что-то не так сделал» — с этого всегда начиналось любое его недовольство. И уже потом он предъявлял претензии к актерам. Человек удивительно чуткий и мягкий, главной чертой которого я бы назвал интеллигентность, он мог и срываться, мог быть резок и не каждый раз справедлив. Но и это всегда замыкалось исключительно на моментах художественных и никогда не было связано с чем-то, не имеющим отношения к творчеству. Это было следствие его внутреннего постоянного спора с самим собой, его столь стремительного движения к совершенству, что за этим движением трудно было поспеть. Поэтому в его обвинениях в адрес актеров звучала нота горечи. Жаль, что не все способны были это понимать и затаивали обиду.

На разных этапах моей судьбы я работал с интересными, крупными режиссерами. Но встреча с Эфросом стоит как бы отдельно, это особая страница моей творческой биографии... Я счастлив, что какое-то время находился рядом с ним».

Их жизни оборвались в одном, 1987 году. Многое из приведенных отрывков Миронов рассказывал мне в наших с ним беседах. Для меня очевидно совпадение определенных черт в их творческих и человеческих индивидуальностях. К примеру, рассказ Миронова о поведении А. Эфроса на репетиции и о «доминанте» характера режиссера в большой степени относится и к нему самому. Можно ли говорить о теме Дон Жуана применительно к творчеству Миронова? И да и нет. Спектакли «Дон Жуан, или Любовь к геометрии» по пьесе М. Фриша (постановка 1967 г.) и «Продолжение Дон Жуана» по пьесе Э. Радзинского (постановка 1979 г.) прошли все-таки по обочине творческой судьбы актера, хотя он играл в них главные роли. Не они останутся определяющими в его искусстве. Тем не менее и в первом, молодом интеллектуале 60-х, и во втором, усталом, надорванном, но сохранившем веру в возвышенное, загнанном одиночке рубежа 70—80-х, отразились разные, но принадлежащие одному человеку и актеру состояния духа, сказалось изменение качества времени.Из книги А .Висловой "Андрей Миронов:незаконченный разговор"

Спасибо, Marietta. У меня нет книги Висловой. Поэтому с большим интересом прочитала отрывок из ее книги.

Это я нашла в Интернете. Скоро выложу еще кусочки. ( выберу из самой книжки и напечатаю что-нибудь понитереснее)

Продолжение Дон Жуана".
Постановка А.Эфроса. Репетиция.