pornolar porn izle sex hikaye porno hikaye
«Я вынужден был идти дорогой, на которую я вступил, сам того не зная, и с которой сойду, сам того не желая...» (Ф и г а р о)


        Главная
 Новости
    Обновления
    События, анонсы
 Творчество
    Кино
    Театр
    Эстрада
    Музыка
    ТВ
    Радио
    Анимация
    Документальное кино
    Кинозал
 Биография
    Детские годы
    Взросление
    Работа
    Зрелость
    Вечность
 Фотогалерея
    Семья
    Детство, школа
    Портреты
    На эстраде
    Друзья и коллеги
    Телевидение
    Музей
    Вне сцены
    На съёмках и репетицях
    Фотопробы, шаржи, автографы
    Открытки, афиши, билеты
    С обложек
    Разные фотографии
    Кадры из фильмов
    Семейные
    Эстрада
    ТВ
    Спектакли
 Книги и статьи
    Книги
    Пресса
 Общение
    Гостевая книга
    Форумы
    Клуб мистера Фёста
 Фонд Андрея Миронова
    О Фонде
    Устав
    Учредители
    Правление
    Попечители
    Планы и события
    Реквизиты
 Наши проекты
    Памятные места
    «Мироновский» календарь
    Слово Андрею Миронову
    Персоны
 О сайте
    Цель проекта
    Авторы
    Права
 Музей-квартира Мироновых
    Адрес


Искать на Озоне

 

  Сайт открыт: 7 марта 2006 г.
  Просмотров: 18326607



Вы можете разместить наш баннер на своем сайте, вставив следующий html-код:

   

 Новости Творчество Биография Фотогалерея Книги и статьиКниги об Андрее Миронове Общение

Книги и статьи => Пресса
Пресса об Андрее Миронове

    Рецензия. «Трехгрошовая опера», 1999



<...>Театр Брехта, приезжавший к нам в 60-е годы со спектаклями «Матушка Кураж и ее дети», «Кориолан» и еше целым рядом брехтовских пьес, им и его учениками поставленных, наглядно проде­монстрировал влияние советской режиссуры 20-х-30-х годов на ми­ровой театр, влияние именно мейерхольдовской школы. В спектак­лях Брехта воскресала публицистическая ярость рационалистичес­кого, даже плакатного театра и вместе с тем — народная ясность и простота стиля. Брехт был чужд бытовому реализму, его реализм был опоэтизирован и круто (как говорят теперь) приподнят. Появи­лись разные теории, среди них ни на чем не основанные, например родственности Брехта и системы Станиславского, но попытка со­единить взаимоотрицающие стили и методы ни к чему не привела. В теории театра, которую исповедовал Брехт, не все приняли отри­цание страстей. Охлопков, например, поспорил с немецким лиде­ром именно об этом. Но большинство в режиссуре такой стропти­востью не отличалось и приняло все, что проповедовал Брехт. <...>

В Театре сатиры Брехт возник не сразу, но все же не обошел и его.
Какую же грань режиссуры Плучека открывает «Трехгрошовая опера»? Зачем, то есть с какой мыслью, он взял Михаила Булгакова, нам ясно, зачем он взялся за «Ревизора» — тоже. А за­чем ему понадобился Бертольт Брехт с его Макхитом, на роль которого он назначил Миронова, стало со всей очевидностью ясно теперь, в 90-е годы.
Я полагаю, у Плучека тогда сработала интуиция. Он предска­зал своей «Трехгрошовой оперой», во что превратится наше об­щество, хотя тогда (когда ставилась «Трехгрошовая») еще было общество не-спекулянтов, не-рыночников, не-предпринимателей и не-прагматиков. Плучек как художник шестым чувством ощу­тил приближение краха русской культуры и той обвальной люм­пенизации общества, которая начнется вместе с «развязыванием демона денег». Что-то подсказало Плучеку, что надо ставить именно эту пьесу, где призрак люмпена начинает бродить по жизни не хуже призрака коммунизма. Он, режиссер-оптимист, извлек этот призрак без страха и увеличил масштаб мирка наших воров и тех воров, что действуют у Брехта, — превратившихся уже в ведущую касту современного социума. Наглядно это яви­лось в фигуре Мекки-Ножа, типа деклассированного, но устой­чивого и олицетворяющего четвертый класс — новое сословие.
Таким и сыграл Андрей Миронов Мекки.

Говоря же о замысле в целом, надо признать, что «Трехгро­шовая опера» в постановке Плучека — это не разновидность пам­флетного мюзикла о ворах (как ее порой ставили), а монумен­тальная оратория, современное гран-ревю на вечную тему гряз­ного богатства с его произволом, властью над всеми ценностя­ми и идеалами. Это трагичная, как жизнь, история. И только смелый талант может высмеять ее.
Конечно, публицистичность, памфлетность, даже издеватель­ские интонации есть в том, что играет Театр сатиры. Но есть и мистериальность.
От кого требует Брехт установления норм в мире, где нет ни­чего сильнее капитала и едва не полностью парализована роль морали, которую можно «уговорить» и перестроить согласно принципу удобства, где обезличены высшие принципы и ничего не стоит человеческая жизнь? В мире, где разрушены узы свято­сти, соединяющие людей?
Брехт не искал особенно кропотливо причин конфликтов жиз­ни в экономике или идеологии. Он прямо заявлял, что Творец слишком положился на совесть людей и переоценил значение самостоятельных нравственных побуждений личности. Он просто кипел, обжигая всех своим возмущением по поводу узаконенно­го неравенства и увенчанной мировой короной власти денег. Чего тут не услышать и не понять, зачем искать феномен «остранения» при таком агрессивном наступлении на тот порядок, на ко­тором зиждется мир? Вся «Опера» кричит своим сюжетом (кста­ти, сюжет важен, несмотря на теоретические разговоры о его упразднении): плохо устроен мир, потому что он держится на трех китах — деньгах, удовольствии и предательстве, какой бы форма­цией ни обозначили эпоху, в очередной раз обманувшую наши надежды! И Плучек доказывает в своем спектакле, что главный враг, главный противник человеческого счастья — деньги, если для их приобретения не нужны никакие достоинства, никакое умение, никакие принципы и убеждения, а только — мертвая хватка.
Подпольная городская шайка «нищих» — это правящая динас­тия со своей идеологией, правилами и обычаями. Они все милли­онеры, для которых маска грязи и нищеты есть вполне достойный, вполне приличный путь к обогащению. Они буквально ползают по колено в грязи (как ползает Спартак Мишулин — Пичем, изобра­жая безногого). Что ж что ползают — они стоят на одной доске с правительством, с городской властью, власть эта у них в кармане.
Чем привлекал этот Пичем с его отталкивающим гримом? Тем, что решен как Мефистофель новой мафиозной складки. И тем, что он предвещает тему Крестного отца. Вспоминаю его арию, с которой Мишулин спускается в зрительный зал, как бы проникая в живую, реальную толпу: «В человеке скуден доброты запас».
Зонг Пичема как будто написан сегодня, в 90-е годы, когда мы увидели, как с каждым днем скудеет запас доброты. Факти­чески он растрачен до последней нитки, этот запас, когда-то пополняемый моральной силой, заложенной в искусстве. «Трехгрошовая опера», пройдя едва ли не по всем сценам нашей стра­ны и имея успех небывалый (спрос на его пьесы не падал лет этак пять, шесть, семь), этот запас талантливо восполняла.
Плучек не стремился лишить пьесу ни полнозвучности, ни многокрасочности, ни эмоций, ни точности адресата. Спектакль обвинял современного человека в бездушии, в отсутствии доб­рых чувств, в исчезновении настоящих, глубоких страстей. Ре­жиссер как будто видел из года 80-го наше сегодня, когда все эти примеры превратились в самую суть бытия, они материализова­лись в денежный интерес, который сегодня уже возобладал над всем. Нам предложен самой жизнью выбор: образ бизнесмена (делателя денег), образ игрока (ставящего «на счастье»), образ спекулянта (превращающего хлам в золото) или образ честного бедняка, не желающего торговать своей совестью и потому ос­тающегося у разбитого корыта нищенской пенсии или зарплаты. Где же место чувствам, стремлению к совершенствованию или к углублению в духовные ценности? Отсутствие выбора загоняет человека в тупик, не дает ему опомниться, понять себя: условия жестки, времени не дано, размягчаться нельзя. А доброта — это размягчение, это душевность. В славянском языке, например, нет слова «добрый», его заменяет слово «мягкий». Это — необхо­димость думать, прежде чем резать: в эпоху быстрых темпов ху­дожник должен думать медленно, сказал один хороший совет­ский писатель. Но сегодня с думами плохо.
В эпоху экономических стрессов — а мы угодили прямо в та­кую — ни мягкость, ни душевность не найдут себе применения. На них — или с ними — не заработать. И Богатый Ниший у Брехта поет про это свою арию, суммирующую, чем жив человек в такую эпоху.
И вот что интересно: по мысли Плучека, ему внемлет смерть — чучело Смерти, вылезающее из оркестровой ямы, с котелком, одолженным у Пичема.
У Андрея Миронова — Мекки тоже немало «адских» противо­речий с жизнью, он кризисная личность, личность, вышедшая из одного времени и застрявшая в бездорожье к другому. Мекки-Нож, задумавшийся над обломками своего бытия, Мекки — поч­ти лирик, пораженный противоречиями жизни, сам много послу­жил беззаконию. Он — нож. Но почему — как считает режиссер — он не спасается бегством, когда надо убежать от ищеек, направ­ленных Пичемом, боявшимся Мекки как соперника в лондон­ских нечистых делах? Не бежит он не из страсти к «ночным ку­рочкам» — они и за Хайгетскими болотами порхают, — а потому что надо что-то неясное, туманное, тревожное! — понять. Только не подумайте, что актер так всерьез играет какое-то раскаянье или покаяние. Нет. Миронов своим ключом открывает роль, но вы­полняет брехтовское предостережение актеру: «Не играть с за­лизанной законченностью рисунка», не играть то, что перебыва­ло уже в сюжетных положениях и их напоминает. Для Брехта это не подходит, у него должны быть совсем новые, только в XX ве­ке возникшие коллизии. В самом деле, когда и где бандит, на­сильник, растлитель и вор Мекки-Нож вместо петли мог бы по­лучить от самой королевы звание потомственного дворянина и стать капитаном Макхитом, то есть уважаемым и досточтимым членом высших кругов страны?
Театр целится в символы и реалии денежного мира неотступ­но. Но при этом он ни на что не намекает и не переносит на рус­скую почву. Фон обший: капстрана.
Все связаны в узел: из-за денег Пичем разрушает счастье до­чери и ломает человеческое в ней; за деньги Дженни-Малина продает полиции своего возлюбленного Мекки; вторично Мекки оказывается продан своей шайкой, но и сам он успевает выдать всю ораву этих бандитов властям. Но тут же робкая Полли Пи­чем, невеста Мекки, которая могла бы спасти Мекки, не хочет да­вать взятку за него — и Мекки в тюрьме. Но у Мекки был друг — шеф полиции Пантера Браун, которому ничего не стоит хотя бы не вешать своего напарника по преступлениям! И здесь Браун и в самом деле пантера: он самолично отдает приказ палачу о по­вешении. И только случай — провисшая доска — спасает жизнь Макхиту, у которого уже веревка на шее, и все три его вдовы в черных нарядах прощаются с осужденным.
Ведь и инспектор Смит — В. Носачев свидетельство того, что не надо быть злым или плохим, чтобы делать плохую услугу об­ществу. Это общество уже потеряло все устои, отказалось вы­полнять требования, предъявляемые человеку. Помните, как пи­сал Маркс: в холодной воде ледяного расчета потоплены чувст­ва, отношения людей, идеалы, доброта и прочее. В этом истин­ная суть социальной психологии, которую создает по своему об­разу и подобию всем желанный мир денежных отношений.
А как страшны в спектакле все смешные и даже веселые про­межуточные сценки: на улице, где не могут поймать ловкого Мекки (кстати, изобретательны сцены его беготни по улицам, со­зданным художником И.Сумбаташвили), в публичном доме, где он находит приют и тут же предательство, как парадоксально со­четаются наивность и злодейство в дуэте Мекки и Брауна:
От Гибралтара до Пешавара
Пушки — подушки нам.
Если же новая,
Желтая, лиловая,
Черного окраса
Попадется раса,
Из нее мы сделаем бифштекс.

Поистине чертовское это веселье, бушующее в Миронове и Державине, — веселье по поводу неистребимого шествия зла.
Мы понимаем, что Мекки неглуп, ибо он говорит: «Что такое налет на банк по сравнению с организацией банка? Что такое убийство человека по сравнению с использованием его в своих интересах?» (Кстати, подумайте и вы, читатель наших дней.) И Мекки застывает в поисках ответа у самого себя. Брехт как буд­то знал, что в 90-е годы в России начнут организовывать банки и эти банки станут ловить дураков, а потом смываться с награблен­ными рублями. И телевидение будет рекламировать новые и но­вые банки, чтобы легче тем было бы грабить.
Это означает, что Брехт откуда-то предвидит, как бандиты будут сами организовывать банки (в отличие от нормальных банкиров) и и сама как жертва этой черной пустоты, ибо где-то на дне ее души человеческое подает знаки жизни.
Читаю описание из своей статьи тех лет, когда вышел спек­такль: «Эта ночная красавица, Т.Васильева до предела элемен­тарна, но она и мудра в своем познании жизненных уродств, она и опасна той глубиной дегуманизации, которая наложила на нее свою печать. Поистине в ней есть что-то фантастическое. Кра­сивые, но кажущиеся огромными ноги выглядывают из-под длин­ных пол пальто мужского покроя, глаза кокаинистки скрыты под спущенными полями фетровой шляпы-котелка. Маска печали, призрак жуткой реальности... вот что придумал сделать из Джен­ни-Малины, уличной дивы, режиссер».
Как одеты остальные женщины спектакля? Шляпы, шарфы, шлейфы, клеши, декольте — все вечернее, все нарядное носится как каждодневное. Спектакль костюмирован до уровня дендиз­ма. В его цветовой гамме все выдержанно, все сверхколоритно, красочность переходит в звучность, цвета женских нарядов ог­лушают. Даже глухая чернота траурных одеяний трех будущих вдов Мекки, заранее нарядившихся в траур по еще не казненно­му мужу, «играет» как своеобразная гротескная переделка похо­ронного марша: все показывает, как лицемерие заменяет чувст­ва. Но я описываю, как они одеты, не зря. Ведь это внешний об­лик сегодняшней женщины, не правда ли?
И тут Плучек в своей постановке указал на полубезумство соединения нищеты и роскоши там, где господствует Золотой те­лец, — соединение бурного, ненасытного поглощения жизненных благ — и голода нищих.
Плучек ставил пьесу о начале века, а спектакль получился о конце века, о наших 90-х годах, в которые пишутся эти строки.
Опираясь, конечно, на текст Брехта, режиссер сказал, что рух­нут нравственные устои, которые выделяли Россию. Так же точно, как теперь, в 90-е годы, их разрушение вывело Россию в первые ря­ды внеморально существующих обществ. Россия сегодня гораздо более отчетливо отрицает мораль, нежели капиталистические стра­ны. Как я сказала, крестного отца-люмпена предсказал Мишулин, второе поколение люмпенов предсказывал, играя, А. Миронов; продажную администрацию и муниципальную (в духе современ­ном) нашу полицию — М. Державин (Пантера Браун), а всеохватную проституцию — Т. Васильева... «Как я угадал», — говорит Мастер у Булгакова. Плучек может повторить эти слова. Он, режиссер, пре­дугадывал «завтра» — во всяком случае, то, которое он мог увидеть через призму персонажей и сюжета «Трехгрошовой оперы». И не в одной только сцене, где хор нищих поет: «Сначала хлеб, а нравст­венность потом». Это тоже — взгляд на нас, на наш период «первич­ного накопления». Можно требовать нравственности от голодных, можно, но только из этого ничего не выйдет, как не выходит у нас. Я за нравственность, разумеется, но у меня не хватит совести ос­тановиться рядом с нишей старухой и читать ей мораль.
И когда власть имущие увидели, насколько выразительна в Театре сатиры сцена, где Брехт требует накормить людей и уже потом читать им Маркса, они набросились на нее, как на подло­женную террористом мину.
«Здесь, — воскликнул известный деятель хрущевского перио­да, — зал разражается густыми антисоветскими аплодисмента­ми». Конечно, аллюзия была, и, конечно, она читалась без труда. Подымалась ли она до антисоветских настроений, не знаю. Но зрители «густыми» аплодисментами давали понять, насколь­ко легко обратить стих Брехта к нашей жизни.
На этот эпизод о хлебе и нравственности был наложен вре­менный запрет, и комиссия министерства долго решала сию трудную задачку. Ведь Брехт был антифашист, по своим взгля­дам — почти коммунист, его «Опера» разоблачает капитализм, а получается какой-то вызов коммунизму. И потом — разве у нас не хватает хлеба? — спрашивали члены комиссии. В конце кон­цов, как всегда, нашли какой-то компромисс, немного сгладив пафос зонга, и, увы, — он от этого «немногого» что-то потерял.
Неуклонно во все дни революционных праздников «Трехгрошовая опера» с афиши исчезала. Не идет в эти дни — и все тут. И по­степенно-постепенно она сошла с репертуара. Через пять лет нач­нется новый период, и назовут его — перестройка. Что же касается хлеба, то в 1999 году его цена поднялась выше цен на деликатесы. <...>

 


Фото месяца:
Андрей Миронов
 Андрей Миронов в Челябинске (прислал Владимир)


Можно заказать и получить в любом городе на ОЗОНе:

Фильмы Андрея Миронова 1966-1976гг. (5 DVD)

Фильмы Андрея Миронова 1978-1987гг. (5 DVD)

Коллекция фильмов Андрея Миронова (3 DVD)


а также книгу
Андрей Миронов глазами друзей


Проект "Антология Андрея Миронова"
olgerd27: Для начала предлагаю текст Аннотации к этому проекту: Проект «Антология Андрея Миронова» (10 CD-диска, 2 DVD-диска) ...

Re: Варианты куплетов из фильма "Блондинка за углом"
myrkas: olgerd27, и я тоже хочу поучаствовать....

Re: Варианты куплетов из фильма "Блондинка за углом"
olgitsa: Уважаемый : olgerd27 . Я внесу свою лепту в Ваш проект "Антология". Сколько и куда? Пишите....

Re: Хостинг сайта
Kulbabka: Alex, какая оплата в этом году за хостинг?...

    Разработка: Alex Petrov    Написать веб-мастеру
    Хостинг от Зенон Хостинг: ZENON
Rambler's Top100  При использовании материалов ссылка обязательна!
 
Copyright © 2006-2017 AMironov.ru

1 2 3 4