pornolar porn izle sex hikaye porno hikaye
«Я вынужден был идти дорогой, на которую я вступил, сам того не зная, и с которой сойду, сам того не желая...» (Ф и г а р о)


        Главная
 Новости
    Обновления
    События, анонсы
 Творчество
    Кино
    Театр
    Эстрада
    Музыка
    ТВ
    Радио
    Анимация
    Документальное кино
    Кинозал
 Биография
    Детские годы
    Взросление
    Работа
    Зрелость
    Вечность
 Фотогалерея
    Семья
    Детство, школа
    Портреты
    На эстраде
    Друзья и коллеги
    Телевидение
    Музей
    Вне сцены
    На съёмках и репетицях
    Фотопробы, шаржи, автографы
    Открытки, афиши, билеты
    С обложек
    Разные фотографии
    Кадры из фильмов
    Семейные
    Эстрада
    ТВ
    Спектакли
 Книги и статьи
    Книги
    Пресса
 Общение
    Гостевая книга
    Форумы
    Клуб мистера Фёста
 Фонд Андрея Миронова
    О Фонде
    Устав
    Учредители
    Правление
    Попечители
    Планы и события
    Реквизиты
 Наши проекты
    Памятные места
    «Мироновский» календарь
    Слово Андрею Миронову
    Персоны
 О сайте
    Цель проекта
    Авторы
    Права
 Музей-квартира Мироновых
    Адрес


Искать на Озоне

 

  Сайт открыт: 7 марта 2006 г.
  Просмотров: 18326778



Вы можете разместить наш баннер на своем сайте, вставив следующий html-код:

   

 Новости Творчество Биография Фотогалерея Книги и статьиКниги об Андрее Миронове Общение

Книги и статьи => Пресса
Пресса об Андрее Миронове

    Рецензия. «Дон Жуан, или Любовь к геометрии», 1999



«Дон Жуан, или Любовь к геометрии» — один из самых инте­ресных плучековских спектаклей о современном человеке. С «Дон Жуана» начинается новая глава в его биографии.
Как новый лирический двойник, как alter ego Плучека, прихо­дит к нему молодой актер с индивидуальностью неповторимой, трогающей зрителя и своей человечностью, и каким-то особым шармом театральности, — Андрей Миронов.
Напомним, что Плучек «до донжуановского» периода — это художник с врожденной верой в идеал. Он называет себя оптимистом, но добавляет эпитет «последний», что вносит некото­рый драматизм в его «титул». Притушенные ныне глобальными порциями разочарованности, высокие идеи, однако, не уходят из человеческого сознания безвозвратно. Человек живет с ве­рой в жизнь и с верой в свою роль в ней.
Были скептики, были диссиденты, но не было никого, кто пред­ложил бы истинно высокую идею жизни. Нет и теперь. Мысль в дремоте.
После хрущевского Манежа самые дерзкие мастера сказали: это — навсегда. Плучек, будучи от природы непослушным, спор-шиком и упрямцем, не проглатывал покорно те пилюли, которые подносила ему реальность. И если до «Дон Жуана» он только критически смотрел на различного рода социальные вывихи, то именно в этом спектакле он ставит проблему: «а как все-таки пе­ревернутый смысл жизни поставить на ноги?»
Интересно заметить, что и советский режиссер, и австрий­ский драматург приходят к раздумью над верой и над идеалом как основами жизни.
И постепенно начинает ослабевать устойчивость и неопро­вержимость идей и догм, характерных для нашей идеологии. А если вникнуть в мысли Фриша, то окажется, что и благополучно живущие страны испытывают то же. И Плучека заинтересовыва­ет этот процесс.
Замечательная по остроте пьеса Макса Фриша с загадочным названием дает возможность проникнуть в суть самого явления, если правильно прочитать ее сюжет.
При чем здесь любовь к геометрии, сразу не ясно, и актеры сперва отшатываются от этой пьесы, как примерно отшатывались когда-то от трагифарса об Иване Ивановиче, потом именно это «непонятное» становится привлекательным своей необычнос­тью. Идут репетиции, и вот уже все в театре понимают, что «лю­бовь к геометрии» — это синоним идеала или тяги к нему и что эта тяга так же идеальна и неизменна, как наука геометрия, лежащая в основе законов прочности, стойкости и гармонии.
В пьесе все могло вызвать восхищение: и глубина мысли, скрытая в парадоксальном сюжете, и сам сюжет, загадочно скроенный (в лучшем смысле слова) из вечной легенды, и изыс­канный стиль, и настоящий драматургический нерв, и язык, и почти все роли. Особенно — роль самого Дон Жуана. Спектакль режиссерски построен так, что в нем привлекают и актерские работы (Миронова, Державина, Менглета, Егоровой, Токарской, Авшарова, Шарыкиной, Архиповой, Зашипиной, Тарасовой, Соковнина, Пороховшикова), и режиссура, и темпо-ритмовый пла­стический стиль, найденный знаменитым танцовщиком и балетмейстером Сергеем Коренем, и цвет, свет, краски и костюмы Ва­лерия Левенталя, и музыка Андрея Николаева.
Без всякой дидактичности, как будто легко, режиссер ставит вопрос веры (в общем смысле этого слова) и отвечает на него так же, как Фриш: указывая на будущее, притом близкое, Фриш предсказывает: человечество придет в состояние крайнего безве­рия и крайнего нигилизма, то есть отрицания всяких принципов и всяких запретов, именуемых искони словом «табу». Если не вникать при этом в суть самих запретов и утверждать, что запре­щать ничего нельзя, можно дойти до абсурда, потому что запрет всяческих запретов тем самым отрицает свободу так же.
Человек нашего времени и нашей страны может быть по-на­стоящему понят, если мы вспомним, что люди в спектаклях На­зыма и Маяковского мечутся в поисках того, что они сами не могут точно назвать: идеи жизни, смысла ее. Они мучительно осознают свою великую потерю, прочно упрятанную от них, — и в этой потере они ведь виновны и сами. Человек есть единствен­ное существо, способное одухотворить свое бытие на земле. На­ши современники, как говорит Плучек, сильно нуждаются в духовной витаминизации, потому что их душа истошена. Как будто заземленное понятие витаминизации принадлежит самому Валентину Николаевичу и символизирует то, что нужно человеку сегодня: духовность, но отнюдь не в сухих и обесцвеченных сло­вах, а как двигатель поступков и дел человека. Плучек имеет в ви­ду то, что очень важно теперь: оживить, воскресить духовное, наполнить его животворяшим содержанием и ввести в вены заболевшего человечества. Если бы Плучек имел в виду вседозво­ленность, он давно взялся бы внедрять в сознание людей искус­ством то самое, что внедряют режиссеры, радостно нашедшие себя в проблеме половых отношений. Ими театр запружен до основания. Но намерения Плучека не в этом.
У Фриша Дон Жуан не хотел быть Дон Жуаном, но вынужден был им стать, потому что погибли все идеалы. Он мстит. Он ста­новится безбожником. Но он устает от бесплодности этой борь­бы. «...Я духовно устал, — говорит этот юный мститель, — устал от богохульства. Двенадцать лет жизни, безвозвратно погубленной этим ребяческим противоборством с голубым воздухом, называ­емым небесами!»
В своих публицистических рассуждениях Плучек прослежи­вает главные вехи на пути мирового искусства, желая понять, где же художник потерял следы Духовного и Прекрасного. А в сво­их спектаклях он языком образным и метафорическим напоми­нает человеку о сегодняшних утратах. И очень точно показыва­ет их невосполнимость.
Пьеса о том, как Дон Жуан, простой, чувствительный и ода­ренный юноша из Севильи, испанской провинции, не отличаю­щийся даже чрезмерной страстностью и интересом к женщинам, превратился в нарицательного Дон Жуана, то есть в легенду о са­мом себе — развратителе, губителе, бессовестном убийце — на са­мом деле есть искусно построенный философский трактат. Его внутренний стержень — вопрос о способности человека вмешать в свое «Я» безграничное духовное содержание — вопрос, который Фриш пытается разрешить, ответ на который он находит только один — эта способность в наш век уменьшается все быстрее и бы­стрее, как шагреневая кожа, хотя Фриш намечает для нее долгий временной курс в несколько веков, начиная с самого острого ре­лигиозного века и с экстатически религиозной страны — Испании.
Судьба Дон Жуана, по Фришу, — это парадокс. От рождения он призван служить чистой науке. Он ее любит за ясность. Но вы­нужден превратиться в путника по темным коридорам подсозна­ния, таинственного либидо. Почему же? Дело в том, что средневе­ковье в свою раннюю пору, а именно в расцвет богословия, час­то было свидетелем борьбы между религиозностью и разъедаю­щей ее слабостью человеческой природы. Человек средневековой культуры был, безусловно, потрясен тем, как Сатана сумел раз­магнитить его душу, крепко притянутую к небесам; человек был расстроен уступчивостью греху и восстал против этой уступчи­вости, вплоть до агрессивной борьбы, борьбы, дошедшей (хотя в пьесе этого и нет) до абсурда — инквизиции.
Потом придут в мир спасительные учения Мартина Лютера, разрешившие совмещать устремление души к небесам с земны­ми потребностями, с материальными интересами во всех пла­нах. Человеку станет дозволено быть вполне практической лич­ностью, а не только монахом, не только служителем высших идей и неуклонным посетителем церковных служб. Человеку не будет запрещено жаждать счастливой жизни не только после смерти, но и на греховной и сладостной земле.
Почти как мы: кроме веры, ничего не имели, дошли до инкви­зиции — ГУЛАГа, а теперь деньги стали единственной желанной целью.
О том, что будет после нас — рай или Всемирный потоп, люди задумываются порой всерьез. Юрий Олеша, замечательный писа­тель, в 20-е годы высказал опасение — сохранятся ли под давлени­ем той кризисной эпохи высокие, идеальные, ультратонкие чувст­ва в наших потомках или мир обойдется без чувств, без творяших начал мозга человека? Его герой рисовал такую картину будущего в своем романе-антиидиллии: «Тысячелетия стоят выгребной ямой. В яме валяются машины, куски чугуна, жести, винты, пружи­ны... Темная, мрачная яма. И светятся в яме гнилушки, фосфорес­цирующие грибки — плесень. Это наши чувства! Это все, что оста­лось он наших чувств, от цветения наших душ. Новый человек при­ходит к яме, шарит, лезет в нее, выбирает что ему нужно, — какая-нибудь часть машины пригодится, гаечка, а гнилушку он затопчет, притушит». Так будут затоптаны чувства, которым не останется места в будущем. То есть Ю. Олеша предсказал, что будет у нас.
Но тогда, когда Театр сатиры заинтересовала пьеса о самом великом грешнике, посвятившем себя внедрению любовного по­рока, еше и не веяло капитализмом, и было заманчиво ставить загадки в духе той, какой является Дон Жуан.
...Когда Театр сатиры играет премьеру «Дон Жуана» в центре России, в стране еше не наступил тот странный период, который начнется с отрицательной частицы «де»: деидеологизаиия, деге­роизация, деморализация и так далее, то есть отказов от осмыс­ления бытия вплоть до отказа от осмысления искусства — деэстетизаиии. А Плучек поставит «Дон Жуана» так, что его умение попадать очень точно в поле жизненных проблем и распределить движение действия на весь спектакль оживит мысль Фриша.
Завязка драмы (и идеи) в том, что Дон Жуан, любя Донну Ан­ну и ожидая свадьбы, в ночь карнавала встретился в саду с какой-то прекрасной незнакомкой, и между ними вспыхнула, как от удара молнии, любовь, и он отдался этой любви: она заменила в его сердце Донну Анну. И вдруг он узнает, что эта девушка и есть Донна Анна, его нареченная невеста. Казалось бы (для банальной натуры), логично было обрадоваться этой развязке, признать ее закономерной и завершить ночной роман церковным браком. Но тот восторженный Дон Жуан, каким его и играл Миронов, потря­сен до глубины души, в нем происходит внутренний переворот: он разуверился в любви вообще, от начала до конца. Ведь если взглянуть на свершившееся не поверхностно, то окажется — они оба изменили друг другу в этом ночном саду. Он для нее был не Дон Жуаном, а она для него — не Донна Анна. Теперь он знал, что нет ничего неизменного, неразрушимого, что и любя всей душой, как они, и желая быть верными, можно обмануть и обмануться. Это сложно для молодого еще актера, но ему помогает интуиция. Невеста Дон Жуана изменила ему с ним же самим! Кого же об­винять, кому отомстить? Творцу, конечно! Более неразрешимого положения нельзя и придумать. На Дон Жуана находит непопра­вимое — болезнь неверия в любовь, а отсюда и в чувства вообще, притом именно в лучшие, в надматериальные чувства. Чувства неуловимы, они двояки, говорит он и противопоставляет им ту единственную любовь, которая не может обмануть.
Сыграть эту странную роль, этого двуликого человека, этого максималиста в обоих ликах, мог только такой актер, эстетические чувства которого обладали бы такой же нетронутой естественнос­тью и свежестью, как чувство юного Дон Жуана. Художественные, конечно, чувства. Он — Миронов, который, остался искренен в предложенной Фришем хитроумной и рационально выстроенной роли. Я думаю, успех был в том, что актер, не ломая головы, сыг­рал два разных характера в одном: Дон Жуана — юношу чистого, не знающего женщин, как не знал князь Мышкин, — это в первом дей­ствии — и Дон Жуана циничного, считающего всех женщин низши­ми существами и не жалеющего ни об одной из них, да и вообще ни о ком (это Дон Жуан последних трех действий).
Дон Жуан первой части спектакля и второй — это разные лю­ди, с разных планет. И они — одно. Как это достигнуто — секрет. Миронов это сделал без малейшего напряжения.
Миронов после этой роли и стал Мироновым (то, что было до этого, — лишь прелюдия), актером с редкой в наше время личной лирической глубиной и исповедальностью — человеческих кра­сок, которые смешались в самой его душе с красками творчески­ми. Фриш говорит о Дон Жуане так: «Грациозность — вот что де­лает его победителем. Точность геометрического расчета, танце­вальная основа движения — вот что противопоставляется звери­ной мощи. И это победа артистического духа». Это описание очень близко к Миронову. Ну, звериного в нем, конечно, нет. Остальное подходит.
Но все эти донжуанские ситуации оказались важны не сами по себе, а тем, что они есть символы иных, более обширных че­ловеческих проблем: веры человека в Высший принцип, веры, которая подвергнута сомнению. И если сомнение в существова­нии смысла бытия победит, человечество вымрет. Макс Фриш это так и пояснил: «Наше спасение только в том, что мы остаем­ся людьми. Иначе на земле не останется ничего, кроме бакте­рий», — говорит великий австриец.
В спектакле по этой пьесе Плучек как будто заложил основы своих будущих работ, где человеческая душа проходит через ис­пытание Раем и Адом и остается не распавшейся, хотя ее земная, физическая оболочка гибнет и рассыпается в прах.
Рассыпался в прах Дон Жуан, которому судьба уготовила Ми­ранду (В. Шарыкина), бывшую жрицу любви, потом — ставшую са­мой обыкновенной мешанкой и наказанием Дон Жуану. Да, он стал ее мужем после бесчисленных похождений, после сотен униженных и даже уничтоженных женских судеб, после преда­тельств, совершенных им по отношению к преданным друзьям, после дуэлей и прочих «донжуанских», даже и нечистых дел, он стал скучным мещанином, одиноким и никому не нужным, кро­ме этой Миранды. Ни в одном из десятков подобных сюжетов, созданных предшественниками Фриша, не было cказано о при­чинах, толкнувших хоть одного Дон Жуана на такую загадочную жизнь. Он всюду выступал как данность. И Фриш впервые по­ставил вопрос и нашел для него ответ: разоблачив как фальшь высокую любовь, Дон Жуан потерял и путь к простому мирско­му счастью.
Сейчас в проблеме любви и свершен этот переворот, в итоге чего сорвана завеса, сняты понятия чистоты и греха, и наступа­ет век открытого, саморазрешенного цинизма, от которого удер­живала Россию даже не религия. Удерживала великая русская литература, великое русское искусство. Но их безусловное вли­яние было поставлено под сомнение. Прав профессор Г. Батыгин: есть такое состояние человеческой психологии, когда жаж­да приподнять завесу и «все потрогать грязными лапами» — бо­лезнь возраста — переходит в хроническое состояние и ведет к полному переделу человеческой культуры. Это уже социальное явление, сопровождающее рубежные периоды.
Итак, Плучек, поняв или увидев в Андрее Миронове именно то­го Дон Жуана, которого выдумал Фриш, сказал в «Дон Жуане» на­шему современного обществу то, что сказал своим согражданам Фриш: «Общество придет в состояние крайнего безверия и край­него нигилизма, то есть отрицания всех принципов и всех табу».
«Дон Жуан» — драматическая, философски сложная поэма с оп­ределенно заявленной мыслью. И сам же Плучек выдвигает «Дон Жуану» альтернативу, ставя «Женитьбу Фигаро». «Дон Жуан» за­являет о сомнениях, о скепсисе, о разочаровании и идеальности того дара, каким является жизнь, а Фигаро поднимает свое чувст­во жизнеутверждения «до пультов и флейт», он хохочет вместе со звездами небосвода, наклонившимися над землей, и продолжает верить в красоту, в музыку, в искусство и любовь. При этом Плу­чек не перечеркивает того, что утверждал разочаровавшийся Дон Жуан: скепсис нужен, ибо эти два полюса — вера и скепсис — созда­ют притяжение разностей как очищающее движение и борьбу.
В «Дон Жуане» как бы сталкиваются два облика мира: пре­красный и уродливо искривленный. Столкновение этих сторон — парадоксальность жизни.

 


Фото месяца:
Андрей Миронов
 Андрей Миронов на съемках фильма "Человек с бульвара Капуцинов" (фотограф Владимир Волохов, прислала myrkas)


Можно заказать и получить в любом городе на ОЗОНе:

Фильмы Андрея Миронова 1966-1976гг. (5 DVD)

Фильмы Андрея Миронова 1978-1987гг. (5 DVD)

Коллекция фильмов Андрея Миронова (3 DVD)


а также книгу
Андрей Миронов глазами друзей


Re: Хостинг сайта
magenta: Ну вот именно... не дали повторно проявить.......

Re: Хостинг сайта
Alex: myrkas, все пришло! Спасибо! Но я же написал "Вдруг еще кто-то хочет поучаствовать и забыл". А ты не дала людям себя пр...

Re: Хостинг сайта
myrkas: Чтобы не допустить отключение сайта отправила недостающие 1000 руб. Alex, сообщи о получении....

Новое старое фото
olgerd27: Кажется такое фото раньше не встречалось. Или встречалось?.. Лучше всё же выложу! )))...

    Разработка: Alex Petrov    Написать веб-мастеру
    Хостинг от Зенон Хостинг: ZENON
Rambler's Top100  При использовании материалов ссылка обязательна!
 
Copyright © 2006-2017 AMironov.ru

1 2 3 4